В данной статье написаны интересные факты из биографии Маршака С.Я.,которые мало где издавались. В трудные послевоенные годы с небывалой силой развилось чинопочитание. Всего не хватало, а этого было в избытке. Помнится, все нечиновные были высочайше объявлены «винтиками» державного механизма. Винтик, ясное   дело,   штучка функциональная, то есть лишенная самостоятельного значения за пределами своей механической предназначенности Быть винтиком — вроде бы   и ответственно, без винтика все разладится, но сводить человека к роли винтика… Нужно — завинтим, не нужно — вывинтим… Что оставалось тем, кто твердо верил в человеческое достоинство? Тем, кто вслед за старым философом считал: человек ни для кого не может быть средством, а только целью? Разве что твердить про себя несвоевременные, казалось бы, строки Маршака С.Я.:

Король лакея своего

Назначит генералом,

Но он не может никого

Назначить честным малым.

При всем при том,

При всем при том,

Награды, лесть

И прочее

Не заменяют

 Ум и честь

И все такое прочее! 

Самуил Маршак фотоСобственно, строчки были не маршаковские,   а «переводные» и принадлежали Роберту Бернсу. Маршак Самуил Яковлевич , видите ли, ни при чем. Что возьмешь с переводчика? Но тогдашние читатели  с благодарностью приняли эти строки как простодушное, напоминание о том, что человеческое достоинство все-таки существует. И что сильные мира ничего с этим не поделают. Всевластные — над этим не властны. Маршак   заставил Бернса по-русски провозгласить поэтическую декларацию прав «простого человека» на уважение.

Всеобщий разор, вдовство, сиротство были горчайшими последствиями войны. А тут еще подвалил печально известный закон сорок четвертого года, по которому все дети, рожденные вне формально зарегистрированного брака, считались как бы вовсе не имеющими отцов. Они, бедные, еще слабо попискивали в пеленках или пробовали ступать по земле тонкими ножками дистрофиков, не ведая, какой им уготован подарок. В их метриках, где принято вписывать имя, отчество и фамилию отца, ставился прочерк. Нет отца — и все тут. У других детей отцы есть или, скажем, были, но погибли на войне, а у этих — нет и не было. Безотцовщина? Дети второго сорта? Совесть против этого протестует, но где ей выразить, где обнародовать свой протест? Совесть — штука нематериальная, своих печатных органов у нее нет. Едва ли не единственным протестом, прорвавшимся в ту пору в печать, были стихи под названием «Моему незаконнорожденному ребенку». В самом названии уже звучал вызов:

Я с матерью твоей кольцом

Не обменялся под венцом,

Но буду нежным я отцом

Тебе, родная,

 Расти веселым деревцом,

Забот не зная.

Пусть я нуждаться буду сам,

Но я последнее отдам,

Чтоб ты могла учиться там,

Где все ребята,

Чьих матерей водили в храм

Отцы когда-то…

В ту же пору нелегко приходилось многим писателям, на которых накинулись с такой страстью, что могло показаться, будто они виноваты и в тяготах войны, и в послевоенных бедствиях. Закрывались журналы — даже те, что выходили в военные, годы… А на страницах газет, среди проклятий писателям и восхищения теми, кто спасал от них народ, были напечатаны такие стихи:

Зачем о свободе печати кричать

Над каждою выборной урной?

 Одна у жандармов свободна печать,

А именно — штемпель цензурный.

Это была резкая эпиграмма, и она явно шла вразрез. Правда, эти сатирические стихи Маршака были написаны совсем по-другому и как бы «детскому» поводу. Поводом был запрет, наложенный в заморских странах на советский журнал для детей «Мурзилка». Не о «Звезде» шла речь, не о «Ленинграде», но все же. Литература не молчала, стиснутая обстоятельствами. В самых тяжких обстоятельствах она говорила то, что должна была говорить, так, как могла. Она  продолжала говорить народу правду — о нем самом и о мире, об уважении к человеческому достоинству, о гуманистических нормах бытия, о социализме. Говорил об этом и Маршак, и, читая его стихи, люди слышали как бы тайный голос друга: господи, да неужели это напечатано! — и различали в нем поддержку, утешение и надежду. Но заметим: в приведенных стихах (и в других) самого Маршака как будто и нет. То перевод, где говорит, надо полагать, автор оригинала. То детское стихотворение, где звучит голос ребенка. То пьеса, где вообще говорят вымышленные персонажи. А то и сатира — на испанские или французские порядки, разумеется.

Представление о большом поэте формируется прежде всего лирикой, а где у Маршака лирика? Лирические стихи — то есть стихи от первого лица, от «собственного голоса» поэта были у него только в самый ранний, юношеский период — и в самый поздний, старческий, с середины 50-х годов. Основной корпус произведений Маршака состоит из не собственно лирических вещей — небывалый случай в русской поэзии! «Эзоповой речью» здесь и не пахнет. Да и приведенные строки свидетельствуют: перед нами прямое, недвусмысленное поэтическое высказывание. Но — от условно «чужого» имени. От имени переводимого автора, ребенка или персонажа сказки. О своем любимом детище — переводах шекспировских сонетов. Маршак говорил, что, когда переводил, смотрел не только в английский оригинал, но и в окно. Даже последовательность переводов приобретала личностный и современный смысл. Ведь переводил Маршак эти сонеты не от первого к последнему, а иначе, выбирая те, которые   соответствуют сегодняшнему состоянию переводчика. А поскольку лирическое состояние — это самоощущение поэта в сегодняшнем мире, то сонеты Шекспира наполнялись маршаковской лирикой, становились произведениями о современности. То, что видел в своем окне Шекспир, и то, что видел в своем советский поэт, сливалось в одно стереоскопическое изображение, «вечное» и мгновенно-сиюминутное одновременно.

Все жанры, в которых работал Маршак, — переводы, стихи для детей, пьесы, даже критическая и мемуарная проза — не уход от лирики, а неожиданный, свойственный именно Маршаку приход к ней. Все его жанры — метафоры лирики. Такой лирики, которая сохраняет свой личностный смысл, но объединяет, синтезирует индивидуальное с коллективным, личностное — с общенародным. Ориентирами Маршака была фольклорная песня или пушкинское покаянное «Когда для смертного умолкнет шумный день», способные ложиться на любой человеческий голос, произноситься от любого «я» (заметка xurma.ru) .Более всего Маршак опасался накренить свое слово в личностную сторону, заслонить собой, лириком, объективную картину мира. Нравственный принцип становился у него принципом эстетическим. «Скажи, как  будто между прочим и не с тобой произошло», — Маршак целиком принимал эту норму Александра Твардовского, с которым его связывали многолетняя дружба и общность литературной платформы.

Маршак сделал свои стихи не простыми, а только понятными. Он писал в знакомой манере — пушкинской, с которой традиционно связано представление о неслыханной простоте. Поэзия Маршака проста — как неразрешимая задача, решаемая у нас на глазах ослепительно легким способом. Но легкость способа не отменяет сложность задачи, а только снимает ее. Легкость решения, видная всем, завораживает, и сложность задачи уже не осознается. Призывы к простоте и похвалы за простоту — расхожие штампы критики. Как будто простота, взятая сама по себе, вне своей эстетической сущности, вне социального смысла, служит индульгенцией, искупающей любой грех. Можно подумать, что предметы мучительных забот поэтов — человек и мир — чрезвычайно просты, и первым среди мастеров лиры и ударников пера станет тот, кто, не мудрствуя лукаво, зарегистрирует в рифмах умилительный факт простоты человека и мира. Все-таки, даже похваливая поэтов за простоту, не следует забывать,   что и просты они — по-разному. Твардовский, скажем, был прост не так, как Жаров. А Маршак совсем не так прост, как Лебедев-Кумач.

Один и тот же мотив навязчиво сопровождал Маршака всю его жизнь, пронизывал все его жанры. Маршак то и дело сталкивал короля, царя, принца, богача — с пастухом, сапожником, солдатом, сиротой. Сталкивал человека власти — с человеком народа и смотрел, что из этого выйдет. Выходило худо. С одной стороны, проявлялась злая и причудливая воля, с другой — желание жить и работать по простым человеческим правилам. Возникал конфликт — борьба за норму. Человек народа в стихах, пьесах и переводах Маршака отстаивал норму существования, которую непрерывно пытался нарушить человек власти. Простолюдину хорошо известно, что закон природы нерушим —                нельзя, например, превратить зиму в лето. И свое уважение к законам природы он простодушно распространяет на государственный, юридический закон. Владыки же, наоборот, свое неуважение к государственному закону (а чего уважать-то? какой захочет, такой издаст!) зло распространяют на законы природы. Цари, короли да принцы у Маршака играют простым человеком, как хищные звери в его же детской сказке — мышонком. Они то и дело меняют условия игры, даже не ставя партнера в известность. Вопрос о честной игре, о норме, о морали и законе, единых для всех, —         едва ли не главный в творчестве Маршака.

Самуил Маршак фотоОднажды Гете дал понять, что, убив героя своего романа, он тем самым спас жизнь автору — себе. Вместо поэта под самоубийственный пистолет стал его литературный двойник. Маршак избегал такого раскаленного трагизма, и даже на войне у него погибают не люди, а почтовые лошади. И судьба Маршака складывалась не в пример счастливей, чтобы не сказать благополучней. Она, кажется, никогда не ставила его перед тем шагом, который за Гете сделал Вертер. Изымите из известной сейчас биографии Маршака литературу — то, что останется, может быть биографией любого «среднего» человека его поколения: родился в провинции, учился в столице, высшее образование получил за рубежом, женился, растил детей, дружил с братьями и сестрами. Что еще? Кажется, ничего. Жизнь к нему благоволила, что он задумывал, то ему удавалось. Небогатая внешними событиями, она как будто не приводила его на грань катастрофы. К тому же, о личных несчастьях он предпочитал молчать, и даже стихи о ранней смерти сына остались в его столе, были напечатаны уже без него.

Но он был поэтом и жил в мире в эпоху величайших катастроф, кризисов, революций, войн. Его делом были стихи, то есть непрерывное свидетельствование о человеке этого мира и этой эпохи. От такого свидетельствования поэт не может уклониться. Было бы по меньшей мере странно, если бы характер эпохи не запечатлелся в творчестве Маршака. Речь идет именно о характере эпохи, запечатленном во всем творчестве поэта, — вопрос об отдельных ее событиях, попавших в стихи, слишком очевиден.

Поэтому и в день своего посмертного столетия Маршак — живой поэт. Нужный. Работающий. Это его дорогое и любимое слово — работающий. Он знал ему цену. Для него оно значило: способствующий наведению в мире разумного человеческого порядка.