Современная российская проза - Конвейер (часть1)Желтую занавеску пузырем надувал сквозняк. По полю легко и густо скользил тополиный пух. Хорошо, что Ляля в роддоме, не нервничает, глядя на эти «сугробы». Жара разоряла крохотные квартирки молодых писателей России. Четыре дня назад случился пожар на электростанции. Света не обещали до следующей недели. Да и на следующей неделе не обещали, просто народ по обыкновению свыкся с  мыслью, что в понедельник все устаканится.

Как только наш  небольшой, погруженный в липкую июльскую дрему город   стемнел —  отключили воду. Магазины устроили каникулы, а мама по-прежнему продолжала ходить на педсоветы и прочие ненужные летние школьные собрания. В нашем доме все шло своим, казалось бы, раз и навсегда заведенным порядком: мать, Таисия Андреевна, учительствует и читает современную российскую прозу, дядь Саша пропивает свою надежду на светлое будущее, Любка ежедневно чередует три своих платья, чтоб казалось, что их не три, а шесть,  а баба Клава исправно гонит самогон, разбавляя его водой  и сдабривая аспирином. Не случись сегодняшнего дня, не сгори эта чертова станция, все и дальше работало бы как старые часы.

А сегодня баба Клава умерла. Она, конечно, была жирной расчетливой тварью, но все ж таки смерть ее стала для всех неожиданной и неприятной. Да и одна квартира как-никак. Общая. Здесь  и сейчас витает с детских лет узнаваемый кислый запах дрожжей (заметка xurma.ru) . Коричневые брикеты в бело-голубой упаковке всегда хранились в холодильнике, заражая своей вонью наше сливочное масло. А в кухне прикрыт газетой целый мешок сахара, который потемнел, сделался большими комками и годился теперь уже лишь для самогона. Позариться не на что. Но, тем не менее – все вокруг такое знакомое и привычное, и становится крайне неприятно, когда что-то, пусть и раздражающее тебя, но вдруг опрокидывается, не спросив твоего разрешения.

Так и с нашей соседкой. Ни пользы от нее, ни порядка, но и умирать не просили. Тем более, в день Армагеддона ЖКХ! В ее комнате всегда было весело и пьяно: там курили сигареты, играли в очко и танцевали под магнитофон. Безудержный праздник гремел из-под ее двери и мелькал по грязному полу в коридоре стрелами теней. Клаве было, наверно, лет сто пятьдесят, так как даже когда я родился, она уже была старая. Нет, серьезно, я никогда, даже по малолетству не смотрел на людей, скажем, сорокалетних, как на ровесников египетских мумий – я всех мерил по маме. А маме на момент моего рождения было за тридцать, но мне она казалась до жути молоденькой и не по-учительски хорошенькой. В то время как Клавиному имени неизменно приставляли короткое грубое «баба», и она покорно это принимала. Еще класса с пятого я был приучен к брани соседских гостей, и даже иногда проговаривал перед сном на разный манер особо понравившиеся матерные слова, чтобы потом отличиться перед друзьями и девчонками, вот она современная российская проза. Однажды карандашом записал на обоях, никто до сих пор не нашел. Но сегодня одна пружинка выпала из отлаженного механизма. Сегодня все двери нараспашку. Сегодня умерла Баба Клава – самогонный меценат нашего района. Запнулась в потемках о порог и виском приняла чугунный радиатор.

В просвете дверного проема нарисовался силуэт дядь Саши. Он с порога вытянул правую руку вперед, крепко сжимая горло бутылки портвейна.

-Давай долбанем?

Я привстал с дивана:

— Помянем?

Дядь Саша осмелел, приняв мой вопрос за безоговорочное согласие, и одним махом оказался за моим столом.

— Мать колу купила двухлитровую вчера – надо употребить, пока не испортилась.

Он разлил в кружки портвейн и колу, немного покрутил оба стакана, расплескав на столе коктейль, который сам же по-свойски просто нарек «дристухой». Уносила его эта смесь почище самогона бабы Клавы.  Мы чокнулись, забыв про поминки. Молча выпили, Дядь Саша разлил еще и снова взболтнул – более резко, лихо и уже с хмельным задором. Из глубины двора доносился Михаил Круг, но мы его не уважали, так как не «сидели» и родни «сидевшей» не имели.

— Илюх, ты это, Цоя поставь на окно, чтоб этих чмырей уделать.

— Так света ж нет.

— Ну ты так, — он покрутил растопыренной ладонью, — на батарейках, что ли.

— Нету у меня.

Дядь Саша, кажется, оскорбился. Уже крепко ударенный жарой и двумя стаканами дристухи, он начал вольно цитировать песни, которые знала даже покойница-соседка. Собственное пение его настолько разогрело, что «папаша» встал, широко расставив  и немного согнув ноги в коленях, как делают культуристы на плакатах, с непринужденной улыбкой поднимая над головой здоровенную штангу, и смешно подёргиваясь,  дошел до стены, шарахнул кулаком и проорал:

— Клавка, подпевай…

Я со злорадством надеялся, что с минуты на минуту прибежит с работы мама и застанет весь этот  концерт, я даже приготовил виноватую мину: дескать, не углядел за свиньей такой, но, как обычно, просчитался. В коридоре мелькнула чья-то тень. Мама – подумал я. Потом чья-то тень приблизилась к моей комнате и стала Любкой в сером платье.

— Обмывать уже приходили? Я двум теткам заплатила, чтоб они этот срач прибрали и тело обмыли. — Любка передернула плечами так, что даже замызганные трикотажные рюши на рукавах взметнулись, как бы выражая отвращение к не обмытой покойнице, и недовольно поморщилась.

— Не было никого. А ты раз умная такая, сама бы и поработала.

Любка беззлобно ответила:

— Чтоб вас всех туда убрало! Образованный сам, так меня не образовывай. А тете Тае передай, что с вас двести пятьдесят рэ. За услуги.

Она вышла и, шумно шаркая в темном коридоре, дошла до своей двери. Долго звенела ключами, легонько материлась и, наконец, вовсе  пропала в темной дыре, хлопнув дверью. Читать дальше Современная российская проза — Конвейер (часть2)

Автор: Глазкова Светлана