Современная российская проза — Конвейер

Если вы не читали первую главу, советуем начать с нее  Современная российская проза — Конвейер (часть1) Наш маленький поселковый город за последние 15 лет стал похож на заплесневелый хлеб: и выбросить нельзя, и пользы ноль. Мелкая зараза.  Так считает моя мать. Я же всегда видел его каким-то безнадежно пустым, загнивающим и оторванным от настоящей жизни. Мы не состоим ни на одной карте, даже самой последней. Выброшенный за сто первый километр к северу от Столицы кусочек бесплотной земли. Был текстильный комбинат — несоразмерно громадный двигатель  для такой маленькой жизни в захолустье. Теперь там время от времени «накрывают» вьетнамцев, которые трудятся на благо чужой страны: шьют кривые портмоне, барсетки, и спят по четверо на одной кровати.  В порядке очереди, надо думать. Более значительная часть населения – таджики. Вертлявые, маленькие, они, как тараканы, темноглазыми выводками захватывали съемные квартиры, брошенные дома и комнаты в коммуналках. В нашем доме жило много таджиков. Они совсем обрусели: по-русски пили, ругались по-русски, и уже почти ничего и никого не боялись. Но иногда им все же давали понять, что в гостях нужно вести себя осторожнее. В комнате бабы Клавы часто задерживался один такой — она его жалела, называла Боренькой, хотя от «Бореньки» там разве что свиное рыло и маленькие глазки. Я представлял, как Боренька, наевшись бабклавиной браги, мягко укладывался на ее большую грудь и жаловался. Прощелыгой и плутом был Боренька. А однажды за ним пришли крепкие парни в спорт штанах, со знакомыми мне еще со школы, но нагло бритыми, какими-то дергаными лицами и тупыми, тяжелыми кулаками в бинтах.  Несколько дней они держали засаду на Фиуме и вот теперь настал черед Бореньки. В дверь соседки постучали, ломать не стали, через несколько секунд напряженную тишину порвали вой бабы Клавы, траурный звон разбитого стекла (сбили самогонный аппарат) и отчаянные, беспомощные и жалкие визги Бореньки. Бореньку убили.

Я все это время сидел на кухне и пил растворимый кофе. И пытался читать «Советский спорт». Быстро, истерически бегал глазами по серым строчкам и потными ладонями сжимал холодную уже кружку. Вышел один из ребят и молча зарядил мне в челюсть, в отместку кофе вырвалось на его светлые штаны, а моя потяжелевшая голова метнулась к окну, больно вывернув шею и правое плечо.

— Вы шавки. Точно такие же. – Сказал парень.

Я принял и даже, кажется, сострадательно отнесся к его «патриотичной»  злости, но мне было жаль таджикского Бореньку, так как еще пять минут назад он был живым, бегал глазками, искал выпивки, а теперь он мертвый, еще теплый, а уже никому не нужный. А Бабе Клаве аппарат расхреначили. Но я жил в том районе, где давно отвыкли удивляться чему-либо.

Это один из тех пяти-шести краснокирпичных домов, что в нашем городе называли Фиумом.  Чудное итальянское слово, за которым скрываются несколько коммуналок с высокими белеными потолками и неубранной проводкой, и грубые, одинаково опухшие лица – женщин, мужчин. Своим я этот дом назвать не смею, так как моего в нем – лишь матрас и кружка со «Спартаком» (заметка xurma.ru). Еще, пожалуй, жена. Она стала закоренелой фиумовской леди, разве что пьет пока только квас и с кокетством, в отличие от остального контингента. Ляля с образованием, ей так положено. А мне можно когда угодно, если не в смене.  Было б желание. Другой вопрос: осталась ли жена моей? Да и была ли? Я стараюсь не задумываться, простая счастливая жизнь не выносит мыслей.

Фиум в двух шагах от железнодорожной линии, и в  трех километрах от городского кладбища:  как правило, в нечастые, но заметные дни получки это расстояние преодолевается с трагической скоростью. Под поезд легли многие с Фиума. Легли в том виде, который здесь именуют не иначе как «минусовой».  Фиум проглатывает любого своим бытом, своей гнетущей табачно-алкогольной атмосферой: здесь быстро свыкаешься с установившимся образом жизни. Даже молодые милиционеры – наглый сорняк – это усвоили. И никогда без особой нужды не суются сюда.

Квартира, которую я обзову «нашей» — на втором этаже. Нас – четыре комнаты. Человек, понятное дело, больше раза в полтора – два, ночь на ночь не приходится. Коридор заасфальтирован и украшен ржавым велосипедом – неизвестно чьим.  В детстве я был очарован этим велосипедом и надеялся, что когда-то давно мой дед ездил на нем на ткацкую фабрику, защепив широкие брючины бельевыми прищепками, или смазывал цепь оранжевым подсолнечным маслом из трехлитровой банки. Сегодня велосипед  не вызывает у меня столь теплых чувств, и много лет сохраняет статус привычно ничейного.  Маминых комнат две.  Одна, совсем маленькая — «гробик» —  как называют ее соседи,  лично ее, женская. Или учительская, как кажется мне. Мама —  учительница младших классов. Вторую, одиннадцатиметровую, я все детство считал своей, незаслуженно убогой и маленькой, но своей. Но после армии я нашел в ней  дядь Сашу, прикрытого обесцвеченным, прошлогодним номером «Голоса Труда».

Дядь Саша лежал на матрасе, который оставался исключительно моим.

Дядь Саша крепко и безмятежно спал.

Мужчина должен уметь прощать женщине все – с этим я вышел из своего недолгого детства. Слишком мало я был мальчишкой  с мальчишескими надеждами, обидами; с чистым и гладким мальчишеским лицом. И для меня никогда не существовало более болезненной, беззаветной и ревностной любви, чем любовь к  матери. Кто-то счёл бы это нездоровым, но этот кто-то, верно, вырос на маминых кашах и отцовском ремне. Я вырос придорожным лопухом. Моя мама была отдана чужим подросткам, которые ее, как и любого другого взрослого, не переносили. Но хороший учитель, как известно, создан для того, чтобы любить не своих детей: сапожник всегда без сапог. Моя мать, судя по всему, была Учителем от Бога.

Мы всегда жили на Фиуме – не мотались по гарнизонам, не эмигрировали с Запада, не покидали бывших Советских республик —  в общем, детство мое было самым простым и  почти таким же бесшабашным, как и у моих одноклассников. Потому единственное, что отличало нашу семью от других фиумовских – интеллигентная профессия моей мамы. Эта профессия отделяла ее и от меня с раннего детства самой крепкой стеной.

В 6 лет я заболел свинкой, но мама не признала свинку и вызвала врача. Пришла молодая и красивая девушка-практикантка с холодными пальцами и стала меня ощупывать. Потом отстраненно, и очень по-деловому чиркала на бумаге ручкой. Дала маме, и мама заплакала сразу же, без всхлипываний и всяческих других трогательно-драматичных предисловий: впервые в  6 лет я открыл для себя, что мама умеет так плакать, при этом совсем меня не стесняясь. Мне хотелось ей сказать, чтоб вышла и плакала там, где я ее не вижу, потому что мне и так плохо и смотреть на нее нет сил. Но сказать так я тоже не мог – ослаб. Единственное, на что меня хватило – пнуть ножкой молодую и красивую врачиху, которая виделась мне первопричинной бедой.  Врачиха отреагировала самым ужасным образом: погладила меня по голове, насильно укутала одеялом и, по-свойски потрепав маму по плечу, вышла. Ночью я  бредил. Кричал: мамочка, мамочка. Именно так, хотя всегда предпочитал этому слову короткое «Ма». Вместо мамы пришла баба Клава и гладила меня по голове, по щекам и смрадно дышала над мои лицом. Она называла маму Таисией Андреевной  и говорила так тихо и  тяжело, как будто складывала мне на грудь камни:

— Таисия Андреевна занята. Занята. Занята…

Как часто я слышал это слово от мамы, и не верил ему. Теперь же, доносящиеся до меня слова Бабы Клавы казались страшно правдивыми. Мамы нет, мама занята…

Наутро я выполз из взъерошенной кучи одеял и пуховых платков, потеряв где-то в ее недрах один носок, и, ежась и покачиваясь от усталости, прошел на кухню. Мама лежала на столе лбом, свесив руки, и  едва слышно, с присвистом, похрапывала.  Тут же с кастрюлями  суетилась баба Клава.

-Мама, что умерла? – меня охватил ужас.

-Окстись, паразит! Всем бы так помирать.

Маме сказали, что у меня рак лимфоузлов или что-то в этом роде. Я не помню, да если бы и запомнил, то переврал бы напрочь. В понедельник меня отнесли к старому козлобородому педиатру, тот посмеялся надо мной и над мамой. Посмотрел поверх очков, потом снова посмеялся и тоже почиркал на бумажке. Мама порозовела и на радостях даже отшлепала меня в коридоре за то, что я упал на коленки ладонями в пол. Я хотел потрогать, насколько он холоден – забавно, но я до сих пор это помню. Тогда мне тоже стало радостно, что мама меня отшлепала, и я нарочито громко захныкал, чтобы показать, что полон сил, и почти здоров. Свинка – это ерунда. Даже лучше сбитых коленей или локтей. Свинка —  это как у всех, излечимо…

Так странно, но после той болезни я частенько, сначала в шутку, которая потом переросла в привычку, стал называть маму Таисией Андреевной. Она сперва смеялась, потом злилась, потом привыкла. Полагаю, просто не придавала особого значения. Мама меня любила, как умела. Просто она остро нуждалась в уединении, в  то время, когда мне так не хватало ее ласки и участия.

Я учился средне, без интереса, к восьмому классу  вовсе переехал на последнюю парту – в компанию к  двоечнику Жеке, отец которого сидел в самом «Централе» и авторитет которого был непоколебим в нашем районе. Теперь Жека – мой единственный друг и почти что сын Таисии Андреевне. Она, как мне кажется, не видит между нами разницы. Меня отдали в лыжную секцию и даже прикупили с тринадцатой зарплаты хороший тренировочный комбез и пластиковые лыжи «Этомик» бэ/у.  Некоторое время я действительно увлекся спортом. Но потом разонравилось, потому что я был «средним» не только за партой, и кроме классных лыж ничем больше не выделялся. После очередного провального межрайонного соревнования я решил, что продам снаряжение к чертовой матери. И продал. А моя родная мать после этого месяц со мной не говорила, и, думается, испытывала от этого только облегчение.

На вырученные деньги мы с Жекой целую неделю покупали портвейн. Целых семь дней мой организм приучался к тренировкам иного рода, а на жекином столе рядком выстраивались бутылки с этикеткой «777». Кроме того, я купил себе отличные кеды на рынке и несколько дисков «белого» американского рэпа. Молодость давалась мне, как и многим, трудно, зло, и вместе с этим, пролетала быстро-быстро…

Мама все это время была одна  с тетрадями и настольной лампой и иногда с современной прозой. Я вырос так же незаметно, как все мои сверстники, и, наконец, перестал ей мешать.

А потом нарисовался дядь Саша. Он теперь муж и отец нам. «Опора», «стена», «плечо» —  и всякие другие слова, на которые дядь Саша не тянет, даже когда с зарплатой. Он похож на мешок с глазами и ртом. Ненужный, лишний, но есть хочет. И пить хочет. А работать влом. Вроде как, болен чем —  мать верит. Удивительно: она  заметно подурнела внешне, но будто распустилась, зацвела изнутри. Я встретил ее после армии неприятно располневшей, дебелой и какой-то растрепанной. Не прическа, нет… В целом мать смотрелась затасканной тряпичной куклой. Ей больше не шло учительское «Таисия Андреевна», которая читала молодых российских писателей. Я не мог примириться с ее личной революцией, но и вмешиваться не хотел и не имел права: я привез беременную Лялю, и должен был обеспечивать будущее для троих. Мама, как мне казалось, была равнодушна ко всяким переменам. Но как же я ошибался на ее счет…

Однажды, только-только дембельнувшись, я проснулся раньше обычного и прошлепал босиком в туалет, с неудовольствием ощущая, как прилипает холодный коридорный сор к ступням. И тут я увидел их —  за крошечным кухонным столиком, которым мама всю жизнь брезговала, так как он «ничейный», а значит – общий, и бациллы там живут общие. И вот, здрасте – сидит Таисия Андреевна, под тощим и ненадежным крылом дядь Саши  и арбуз ест. Одну доль по очереди кусают, и у обоих подбородки розовым блестят. Оба улыбаются, как будто о чем-то сговорились и на меня глазами невидящими смотрят. Я в туалете резким рывком дернул слив — заорал бачок унитаза; дядь Саша что-то проворчал за стеной невнятное.

С этого-то утра покатилась наша четырехколесная, разнокалиберная жизнь: мама и Ляля, Я и дядь Саша…

Теперь все «по-людски»  – шторы с ламбрекенами и маленький компьютер с выходом в интернет для беременной Ляли. А этим летом мама купила магнитофон, и дядь Саша упоенно слушает русский рок. Жизнь пошла уверенной ногой.

Автор: Глазкова Светлана