Современная российская проза — Конвейер (часть4)Предыдущая глава Современная российская проза — Конвейер (часть3)  Признаться, всегда робею, как оказываюсь в больничном коридоре. Тем более – среди неубранных, неподготовленных для посторонних уличных глаз женщин.  Они как старухи вывернутые на изнанку. Не такой я видел свою Лялю – полутораметровую кнопку – в последний раз. Да к тому же заявился с цветами. Первомай, блин. Выпил банку коктейля, чтоб смелость проснулась. Чтоб знать, что говорить. Но смелость не проснулась, и я выпил еще две банки.

— В четвертой палате твоя, молодой человек, — с вызовом бросила напомаженная дама, утянутая халатом донельзя. Глянул на нее: ну ничего так, правда, старая. Над столом висела табличка: дежурная медсестра. Показалось, что звучит солидно,  я сказал:

— Это вам, — и протянул букет.

Дама усмехнулась, но взяла и прильнула носом к цветочной охапке.

— Дорогие, да? – в ее голосе послышалась какая-то надежда, — Я вазу пойду из приемного покоя принесу, а то у нас тут не водится. А ты иди, молодой человек, к своей. Медичка плавно удалялась вглубь коридора, заметно виляя квадратным задом.

Я нашел четвертую палату сразу же. Ляля, свернувшись крошечным комочком под больничной простыней, спала. Даже живота не обнаружить: будто и не беременная. Две постели в палате были ладно застланы простынями с больничными штампами. На четвертой дико искривилась женщина, оголив своё гладкое белое брюхо. Я нащупал потными руками липкие пряники в кармане, и, как мне показалось, слегка отрезвел.

— Я не заметила вас. Это асана для беременных. – пояснила женщина, но увидев мое сильное замешательство (нет, не отрезвел) пояснила:

— Йога.

— А,  – я заикнулся и тут же плотно закрыл рот рукой. Осторожно присел к Ляле. Отчего-то чувствовал себя пэтэушником, развратившим какую-нибудь неблагополучную малолетку, а не будущим отцом. Не мог достать руки из кармана, где умирали слипшиеся клюквенные пряники «от Райки с Жекой».

— Не будите, ее накололи. До вечера спать будет.

Я хотел обнять этот комок, закрученный простыней, который все еще был Лялей, моей беременной женой, но как-то постеснялся показаться жалким  и неловким смелой женщине с огромным голым животом. Не хотел демонстрировать свою пьяную сентиментальность. (заметка xurma.ru) Я смотрел на Лялю как будто прощался. Как бывает, когда свисаешь с подножки поезда и обнимаешь пыльный поручень, зная, что нельзя вот так свисать, а ничего поделать не можешь – пытаешься растянуть минуту расставания. Я почувствовал, какие холодные и липкие у меня руки и не стал дотрагиваться до жены. Она казалась какой-то чужой, будто украденной.

Достал из кармана розово-желтый пряничный комок, оставил на тумбочке и вышел. Чувство вины за свою неловкость, за этот жалкий презент, небрежно кинутый на газету, за резво гуляющий в моей крови алкоголь, за припрятанные  две свежие слойки гнало прочь от Ляли. От сына, будущим первым криком которого уже было пронизано каждое мое утро. От сына, теплоту которого я уже явственно ощущал по ночам, прислоняясь к лялиному животу.

Лялин ребенок не мой. Я знаю это наверняка и знал с самого начала, но никогда не скажу ей об этом: моего отношения к жене это признание не изменит, а Ляля уйдет. Ляля добрая и легкая, и, как водится, немного пустоватая. Но все же, она добрая – а это весомее. Я привез ее из Подмосковья, где служил, и она уже была беременной. Самый незаметный срок. Но она скрыла, и посему, ребенок этот- мой. И ничей больше. Я его уже люблю; люблю, наверное, сильнее Ляли. Мне кажется, с ним будет, о чем поговорить. Даже сейчас я явственно вижу нашу с ним беседу – о книгах, российских молодых писателях, велосипедах, траве, природе. Да мало ли тем для нового человека?! Я много знаю о книгах, о современной российской прозе, о молодых писателях: как это использовать в быту. Книги часто могут заменить любую мебель. Если в доме много книг – это особенно ценно.  На Фиуме Ляля разлюбила книги и полюбила разговаривать. Она стала проще и грубее, и как будто успокоилась, ворвавшись в наш коммунальный мир. Почему-то сразу, с первого дня породнилась с этим домом, стала своей в комнате, где я рос, где я мальчишкой мечтал о всякой всячине. Ляля стала подругой всем соседям, чуть хабалистой и на удивление резвой. И всем именно такой – громкой, круглой и заметной – она была по душе. Я же больше любил, когда она спала. И не потому, что молчала. Это было бы глупым анекдотом. Просто во сне она делалась беззащитной и как будто обиженной, какой я ее узнал впервые – на армейской кухне.

— Ну вот чего ты смотришь? – она была очень недовольна утром, если замечала, что я слежу за ней спящей, — Я же некрасивая.

Да, она некрасивая. Но не соглашаться же с ней.  Она вся какая-то серая и обычная. И волосы у нее были такие, как и у многих – обычные волосы. И даже, какие-то не очень густые. Но, как водится, за такой непривлекательностью кроется что-то до ужаса очаровательное. Ляля очаровательно спит. Немного привалившись мне на плечо и подтянув сомкнутые кулачки к подбородку. Совсем  как маленькая. Хочется обвить ее, когда она спит, чтобы почувствовать приятную родную теплоту.

Ляля крошечного роста и чуть полновата: когда родит, полагаю, никогда уже не станет носить халаты на два размера меньше. Хотя именно из-за своей формы она кажется такой милой и мягкой. Но днем что-то резкое появляется в ее чертах, бесследно исчезает все ночное очарование. И единственная чуткая связь, которая держит  нас настолько близко, насколько это возможно – любовь к еще не родившемуся сыну.

 

…Медичка назвала вазой трехлитровую банку, с удовольствием расправила шуршащую фольгу букета и кокетливо протянула мне бумажку. Я не взял, пронесся к лифту. Вспомнилась жена, которую «накололи». Удивительно молчаливая и  даже какая-то смиренная. Узнает ли она, что я приходил и хотел к ней прикоснуться? Она запретила бы. Она узнает. По пряникам. Или «Йога» расскажет. Что-то меня вдруг остановило, возможно удивление собственной глупостью: какой же я идиот… Какой идиот! Я вернулся к медсестре, взял бумажку и положительно промолчал на предложение позвонить —  знал, что не позвоню. Просто хотелось выглядеть серьезно, взросло и трезво. Да пошла она…

На улице меня ждал Жека. Так вышло, что я лихо шарахнул дверью его старухи-Таврии:

—  Эээй, не холодильник закрываешь. И так сыплюсь по дороге и еще ты со своими выкрутасами.

—  Все. Отнес.

Жека успокоился:

— Потрещали  хоть?

— Нет, она накачанная. Была.

Жека не понял и с подозрением спросил:

-Чего?

— Да врачи что-то там вкололи, соседка сказала. Спит, короче.

— А…Ну, увидит цветы – поймет, что ты приходил, да?

Я молча кивнул. Дорога от роддома до Фиума заняла не более получаса, когда въехали в город, я попросил:

— Тормозни у ларька. Пивка зацеплю.

Жека неодобрительно промолчал. Не остановил. Когда свернули, к дому сухо бросил:

— Матери привет.

— Не поднимешься?

— Нет. Дела. Привет ей.

 

Я опять шарахнул дверью железной клячи, нащупал рукой бумажный комок в кармане и скрылся в подъезде под беззлобные жекины маты.

Кто-то возился в ванной. Это могла быть только Люба.

Читать дальше Современная российская проза — Конвейер (часть5)

Автор: Глазкова Светлана