Современная российская проза — Конвейер (часть5)Предыдущая глава Современная российская проза — Конвейер (часть4)

У Любы было вызывающее лицо, которое приковывало к себе внимание, как открытая кровоточащая рана. И интересно и отталкивающе одновременно. Люба была рыжей, но красилась в брюнетку, что абсолютно невыносимо смотрелось в контрасте с ее белыми бровями и ресницами. Но Люба была красивая, как ни верти. Как она себя не уничтожала, ведя жизнь бестолковую, неумеренную и разгульную, природа наградила ее за всех поселковых девиц и очень щадила ее красоту. Ее тело – крепкое и белое, напоминало напольную вазу. И эту спящую вазу я сейчас обнимал, положив одну руку ей под шею, а другую – на выпирающую тазовую кость. Люба была горячая, спать с ней было невыносимо, и я еще с доармейских времен это помнил. Она всегда быстро и беспроблемно засыпала. Едва привалившись к моему плечу, обнимала и тяжелела за какое-то мгновение. И объятие ее уже ни черта не значило – опора всего лишь. Сейчас Люба раскидала свои крашенные сухие волосы по моей футболке и положила свою каменно-спящую руку мне на грудь.

Я слышал голос матери, гулко доносившийся из коридора – спрашивала, где я. Сегодня хоронили Бабу Клаву.   Мать спрашивала у дядь Саши и у девок, которые заявились помогать с похоронами. Света на Фиуме так и не дали, воды натаскали из колодца, который в паре километров отсюда. Та еще работа, девичья. А я не вылезал из-под Любиной руки, несмотря на жару одичавшего августовского солнца  и несвежую постель. Там, за дверью, стоял шум и неизбежная в таких случаях суета, поиски крепких и сильных мужиков, что понесут гроб, последние сборы у покойной…Здесь же было безмолвно и легко.

Любу я знал со школы – она была на пару лет старше, жила с взрослой сестрой, которая была ей опекуном, а потом, после армии, сестры в комнате не обнаружилось. Посчастливилось выйти замуж. А может быть, Люба врала. Сама она работала официанткой и гоняла в столицу, как и все – сменами.

Над нами кружила муха, я раздраженно отмахнулся, и Люба резко открыла глаза. Глаза, губы, острые скулы были одинаково хороши, но, все же, уступали телу. Уступали по всем параметрам: ночью не глядишь ни на глаза, ни на скулы. Люба кокетливо повела плечом, как будто ежилась со сна, хотя в комнате было градусов тридцать, не меньше, и на лбу ее выступила легкая испарина. Потом она, тоненько напевая глупую песню, встала и прошествовала к шкафу: оделась как всегда дешево и безвкусно – во что-то черное со стразами и в синтетических катышках.  Мне стало скучно. Даже не скучно, а как-то на все наплевать. Подумал, что надо было брать смену на сегодня — а после похорон отсыпаться и в нормальной обстановке доедать поминальные блины.

— Свали-ка, дружок.

Люба, начесывая волосы «массажкой», обратилась ко мне. Я подумал, что она одна так умеет – все слова произносить с одинаковой интонацией, как будто надиктовала на диктофон содержание толкового словаря.

На кладбище я не поехал – обошелся короткометражкой – вынес гроб, затолкал в автобус и отчалил. Мама неодобрительно меня проводила взглядом. Дядь Саша сидел на скамеечке у подъезда и  играл с фиумовскими в домино. Даже елок у подъезда не накидали (заметка xurma.ru). Я присел рядом: немного последил за мужицким азартом и вернулся домой. В квартире тошнотворно пахло, ни один кухонный запах не мог заглушить вони разлагающегося на жаре тела. Формалин не отбивал дурноту, а лишь яснее давал понять – час назад, еще час назад здесь жил труп. Я заглянул в опустевшую комнату Бабы Клавы, оценил пятнадцать метров и вдруг заметил на спинке стула грязные панталоны.

Не прибрали, сволочи!

Прыжком метнувшись к унитазу, я  буквально вывернулся наизнанку. Выразил свое мнение, так сказать, на все эти обстоятельства. Да нахрен нам та комната! Туда еще лет десять после нашей смерти будут по привычке ходить фиумовские выродки за паленой брагой.

К полудню квартира с шумом заполнилась: пили, ели, пели. Все, как принято. Люба сидела в центре сдвоенного стола, будто невеста. Покраснела пятнами. Я разглядел ее «траур»: то была футболка, на которой стразами был изображен известный логотип из двух английских букв. Некоторые стразы отвалились, оставив желтые кружочки засохшего клея. Люба старалась держать лицо, но иногда снисходила до кокетства. Такого же изящного, как ее футболка.

Мать все то время напряженно следила за дядь Сашей. Но опасения ее не оправдались: драки не было, батеньку свалило после нескольких стаканов.

Вечером я курил в окно, и мать спросила из-за спины:

— Опять с Любкой, да? – она помолчала секунду, не дожидаясь моего ответа, — Что, скажешь, нет?

Я затушил сигарету о подоконник:

— Что, скажу нет.

Мать слабо хлопнула меня по плечу, желая ударить, быть может, воззвать к моему разуму, но понимала, что права на это не имеет так, как и не имеет права бить сильнее:

— Перестань! Слышишь?

Она всегда быстро сдувалась на скандалах и боялась острых углов. И сейчас испугалась громкости этих двух произнесенных слов. Теперь, когда мать поравнялась со мной, потеснила у окна и уже совсем обычно, равнодушно попросила:

— Иль, иди спать, завтра в смену.

Новый день начался в шесть. И в семь началась новая смена: по конвейеру потекли густой желтой рекой свежие батоны.  Через час и сорок три минуты пришло сразу несколько смсок от адресата Таисия Андреевна:

«Не могу дозвониться! Ольга рожает», «Перезвони немедленно», «Девочка»,

«Мы счастливы».

Автор: Глазкова Светлана